Ветер унес его ответный взрыв хохота, а Джудит, медленно и мучительно, постоянно спрашивая себя, утонет она или умрет от переохлаждения, прежде чем они доберутся до возвышенного участка, и все-таки не теряя присутствия духа, пробивалась сквозь массу воды, пока вода, с ужасом заметила Джудит, не поднялась ей до бедер. Тут Ник снова остановился.

– Сможешь минуту-другую удержаться на ногах здесь, Джудит?

– А что? – спросила она, впадая в панику.

– Я рвану вперед и пристрою где-нибудь эту твою сумку, потом вернусь за тобой.

– Не оставляй меня одну! Брось сумку, Бог с ней, – простонала она, вдруг теряя самообладание.

Ник посветил фонарем ей в лицо, не проронив ни слова, пустил сумку по воде, передал Джудит фонарь и взял ее на руки.

– Свети. Остальное – мое дело.

– Но, Ник… – вырвалось у нее.

– Нет, дорогая, на этот раз буду распоряжаться я, – заявил он, хрипло дыша. – А ты, пожалуйста, помолчи и не мешай мне.

Через несколько минут, когда Джудит уже казалось, что Ник вот-вот ее уронит, он опустил ее на видневшуюся над водой у первого барнфордского фонаря дорогу. Вдоль поросшего травой размокшего берега тянулся деревянный парапет, и они, обессилев, навалились на него. Джудит не могла унять дрожь, она щелкала зубами, как кастаньетами, а Ник с минуту-другую хрипел, рывками глотая воздух, прежде чем пришел в себя. Потом схватил Джудит за руку и поволок по дороге, ведшей в гору, – через размытый дождем, обезлюдевший город, мимо лавчонок в диккенсовском духе, с разукрашенными мишурой витринами.

– Как тихо, – захлебываясь, произнесла Джудит.

Интересно, думала она, удастся ли ей когда-нибудь в жизни снова ощутить тепло… если она поправится после пневмонии, с которой, Джудит уже не сомневалась, они оба слягут.

– Ни одной машины, – тяжело дыша, сказал Ник. – Город отрезан от шоссе.

Вдруг в дверях одной из лавчонок показалась крупная фигура. Человек обратился к ним:

– Добрый вечер.